Spacer
  • amfora

Кемерово: кто виноват и что делать?

На днях случился очередной пожар, унесший жизни по официальным данным 64 человек (еще трое числятся пропавшими без вести), по слухам - до трехсот. Трагедия случилась в городе Кемерово - сгорел торгово-развлекательный центр с лирическим названием Зимняя вишня.

Подобный случай за последние годы далеко не первый - был уже пожар в Хромой лошади, в котором погибло больше ста человек, был пожар на рынке Синдика в Москве, горел ТЦ в Казани, горели дома престарелых и другие объекты.

Каждый раз после подобной трагедии возникают одни и те же вопросы - кто виноват и что делать?

Что делать для того, чтобы подобные трагедии не повторялись и кто виноват в том, что они случаются снова и снова?

Прежде, чем отвечать на вопрос в общем виде, попробуем на примере трагедии в Кемерово понять, кто виноват в данном конкретном случае и что надо было делать для предотвращения гибели людей.

Collapse )

О философии

А вообще философия, она клёвая штука или какая-то пурга? Несёт ли она офигенную пользу или это шарлатанство уровня астрологии?

Внезапно, оба два неправильно. Философия — это 1% крайне полезных и реально применяемых соображений, плюс, 99% шарлатанства уровня астрологии. Точнее даже не шарлатанства, а просто фантазий по поводу некоторого набора тем. Правда, про этот набор подозрительно часто утверждается, будто он описывает какие-то нюансы реального мира.

Тут надо сразу отметить, что весьма долгое время понятие «философия» включало в себя до фига всего. Однако по мере того, как среди этого дофига отыскивалось что-то полезное, это полезное в какой-то момент отделялось от философии и объявляло себя отдельной наукой. И эти науки мы даже знаем. И выделились они относительно недавно. Например, известный физик и математик Исаак Ньютон, живший в семнадцатом-восемнадцатом веках, считал себя не физиком и математиком, а «натурфилософом». То есть, «философом природы».

Сейчас, конечно, мало кто из физиков или математиков относит себя к философам, а из полезного в философии остался только научный метод. И то, подозреваю, рано или поздно он тоже куда-нибудь обособится, оставив свою маму-философию со полными ста процентами белиберды.

Collapse )

просто кабан

Гадание, снятие порчи, приворот, коррекция ауры

Оригинал взят у m_ike в Гадание, снятие порчи, приворот, коррекция ауры
МОСКВА, 26 мая — РИА Новости. Следователи в Москве возбудили уголовное дело по статье "Организация преступного сообщества" в отношении мужчины и 11 женщин, которые под видом колдунов и экстрасенсов мошенническим путем отнимали деньги у граждан, сообщили РИА Новости в пресс-службе столичного ГУ МВД.

По данным полиции, группа была создана в 2009 году. В преступную группу входили "колдуньи" в возрасте от 30 до 40 лет, все — официально безработные. Сумма установленного на сегодняшний день ущерба превышает 10 миллионов рублей.

Ранее столичная полиция сообщала о задержании девяти подозреваемых по статье УК РФ "Мошенничество", которые, по данным полиции, на протяжении двух лет осуществляли мошеннические действия под предлогом оказания оккультных услуг (гадание, снятие порчи, приворот, коррекция ауры), а также осуществляя приемы граждан в "салонах магии". Они вводили граждан в заблуждение, сообщая о наличии у них или близких родственников "порчи" или "проклятья", после чего получали деньги за "лечение". На тот момент полицейским удалось установить 11 эпизодов преступной деятельности, а сумма ущерба оценивалась в пять миллионов рублей. В ходе расследования удалось установить еще трех подозреваемых, а сумма ущерба возросла практически вдвое.

По последним данным, двое фигурантов дела по решению суда арестованы, трое находятся под домашним арестом, остальные — под подпиской о невыезде.

http://ria.ru/incidents/20150526/1066493524.html

А теперь - несколько вопросов от недоумевающего читателя:

1. Каким образом полиция, следователь, прокуратура или суд отличают "колдуний" от колдуний?
2. Как вышеназванные органы определяют, кто "под видом экстрасенсов", а кто истинный экстрасенс?
3. Как отличают "мошеннические действия под предлогом оказания оккультных услуг" от оккультных услуг?
4. Как докажут, что граждан именно ввели в заблуждение, и у них не было настоящей порчи или проклятья?
5. Как вообще доказать отсутствие порчи или проклятья? Кто при этом выступает в качестве эксперта?
6. Можно ли провести процедуру опознания (определить, кто из поставленных в ряд людей - с порчей)?

И, наконец, ключевой вопрос:

7. Если предмет расследования - нематериален, и его наличие и отсутствие никакими следственными методами невозможно различить, то по какому праву вообще арестовали невиновных?

P.S. И это даже не затрагивая вопроса о принципиальной разнице (или ее отсутствиии?) между оккультным и духовным для суда и следствия. В самом деле: следственными методами невозможно отличить крещеного от некрещеного, святую воду от обычной, кровь Христову от красного вина. Судмедэкспертиза не определит, кому помогли отпевание, поминовение и молитва об упокоении, а кому - нет. Опознание не покажет, на ком - тяжкий грех, а на ком - благодать божья. А, самое главное - результаты молитв и любых церковных обрядов точно так же нематериальны. Следовательно, наличие и отсутствие этих результатов точно так же невозможно различить судебными методами. То есть настоящего священника от шарлатана по результатам его работы никакой эксперт не отличит. Тем не менее, подобных уголовных дел с участием священнослужителей что-то не видать.

просто кабан

Долго и мучительно

Оригинал взят у tor_men_tor в Долго и мучительно
"Религиозное отражение действительного мира может вообще исчезнуть лишь тогда, когда отношения практической повседневной жизни людей будут выражаться в прозрачных и разумных связях их между собой и с природой. Строй общественного жизненного процесса, т. е. материального процесса производства, сбросит с себя мистическое туманное покрывало лишь тогда, когда он станет продуктом свободного общественного союза людей и будет находиться под их сознательным планомерным контролем. Но для этого необходима определённая материальная основа общества или ряд определённых материальных условий существования, которые представляют собой естественно выросший продукт долгого и мучительного процесса развития."(c)

Так же долго и мучительно будут идти и остальные процессы расставания с прошлым. В том числе и отношение к количеству и качеству состоящих в браке. Потому как все это вопросы собственности отражаемые как в правовом, так и в религиозном плане. Как только частная собственность скончается в результате тяжелой и продолжительной болезни, тут же начнется и умирание всех остальных порожденных ей проблем. До того неизбежны как революционные прорывы вперед, так и следующие за ними откаты назад.

просто кабан

Краткого замечания о социализме пост

Оригинал взят у bantaputu в Краткого замечания о социализме пост
Заголовок "Почему возвращается социализм?" привлёк внимание. Увы, текст оказался лишь бездарной перепевкой всем известных бредней о моральности или аморальности долженствования в духе безмозглой дуры Айн Рэнд. На поставленный в заголовке вопрос текст не отвечает, указывая, что всё дело в людской вере.

Социализм - понятие растяжимое. Но если не затрагивать некоторые экстравагантные его формы наподобие социализма иных религиозных общин (где социализм, действительно, может покоиться на вере) и ограничиться пониманием социализма в марксистском ключе - что в наше время представляется разумным, то, безусловно, можно легко увидеть, что социализм основан отнюдь не на представлении о долге одного человека перед другим, как это утверждается в сабжевой статье. Социализм марксистского толка основан на признании существенным фактором социального развития того объективно наблюдаемого факта, что производство в наше время является общественным процессом, то есть что отдельный человек не способен единоличными усилиями создавать сколько-нибудь серьёзно экономически значимый продукт. И уже из факта общественного характера производства социалисты выводят те или иные следствия, касающиеся как выгодной для эффективности производства системы организации общественных производительных сил, так и выгодных для той же эффективности производства принципов присвоения. Заметим: речь идёт о выгоде для эффективности производства, а отнюдь не для общественной морали. Отмечу, что такие всем известные либеральные противники социализма, как фон Мизес и фон Хайек атаковали позиции социализма, критикуя именно способность такового обеспечивать эффективную организацию производства, а не выдумывали про мотивацию социалистов всякую "моральную" чепуху.

Тем не менее, тема долженствования в настоящем дискурсе имеет полное право на существование, и вот в каком ключе. При современной системе финансового капитализма деньги создаются как долг и исключительно как долг. (Я не говорю сейчас о том, что деньги в некотором смысле по самой своей природе есть долг в общем смысле; в данном случае я вполне конкретен). Центробанки современных капстран выпускают деньги в обращение только в виде займов. Поэтому при современном капитализме любой субъект товарно-денежных отношений должен кому-то по самому факту своего существования, причём должен не нечто абстрактно-социалистическое, а вполне реальные деньги. Так что упрёк безмозглых критиков социализма в аморальном навязывании долженствования следовало бы адресовать им самим - как поклонникам капитализма.

просто кабан

Конспект одной умной книжки

Это конспект одной из глав книги Жана Брикмона, Алана Сокала «Интеллектуальные уловки. Критика современной философии постмодерна». (http://scepsis.net/library/id_1052.html)

Главы 4, если быть точным. В этой главе достаточно подробно, но в то же время популярно, затронута тема философии науки, или как её еще называют – гносеологии или эпистемологии.

Книга написана в дискуссионном стиле (что видно из названия), если можно так выразиться. Т.е. авторы спорят с определенными утверждениями, которые считают ошибочными. Это, как бы, следует учитывать.

Конспект содержит цитаты из книги, и ничего более. Поэтому, желающим разобраться «что к чему» более основательно – рекомендую читать саму книгу.

Кроме того, признаюсь я несколько «кромсаю текст» - по мере необходимости я изменяю некоторые слова, впрочем, не изменяя смысла предложений. Подчеркивания, выделения курсивом и полужирным шрифтом – могут быть как моими, так и авторов. Ссылки на «википедию» в тексте – тоже мои. Так что, я вновь призываю "буквоедов" читать оригинальный текст, а не этот конспект.
Collapse )



Начнем с начала. Как можем мы надеяться на достижение обьективного (пусть даже приблизительного и частичного) познания мира? У нас никогда нет прямого доступа к нему; непосредственно нам знакомы лишь наши ощущения. Откуда мы знаем, что есть что-то вне их?

Ответ в том, что у нас нет никакого доказательства того, что существует что-то вне наших ощущений; это просто в высшей степени разумная гипотеза. Наиболее естественный способ объяснить постоянство наших ощущений (в особенности неприятных) состоит в предположении, что они порождаются причинами, внешними нашему сознанию. Почти всегда мы можем распоряжаться, как сами мы того захотим, ощущениями, которые являются продуктами нашего воображения, но никто простым усилием мысли не остановит войну, не заставит исчезнуть льва и не починит сломавшуюся машину. Очевидно, и это необходимо подчеркнуть, что этот аргумент не опровергает солипсизм. Если кто-то будет упорно утверждать, что он является «клавесином, который играет сам по себе» (Дидро), не найдется никакого средства убедить его в том, что он заблуждается Это иллюстрирует важный принцип, который мы будем много раз использовать: тот факт, что некоторое мнение не может быть опровергнуто, никоим образом не подразумевает, что есть хоть какое-то основание считать его истинным.

На месте солипсизма часто встречается радикальный скептицизм. Конечно, говорят в таком случае, существует внешний моему сознанию мир, но у меня нет возможности получить надежные познания о нем. И снова тот же самый аргумент: непосредственно я имею доступ только к моим ощущениям; откуда мне знать, соответствуют ли они реальности?

Какую позицию занять по отношению к радикальному скептицизму? Если вкратце, то ответ состоит в том, что радикальный скептицизм приложим ко всем нашим познаниям: не только к существованию атомов, электронов или генов, но и к тому факту, что кровь течет по венам, что Земля имеет (приблизительно) круглую форму, что при рождении мы вышли из живота нашей матери. Действительно, даже самые банальные знания повседневной жизни - вроде того, что передо мной стоит стакан - полностью зависят от гипотезы, согласно которой наши восприятия систематически нас не обманывают, что они произведены внешними объектами, которые на них каким-то образом походят.

Универсальность радикального скептицизма одновременно оказывается его слабостью. Конечно, он неопровержим. Но поскольку никто не является скептиком (когда, по крайней мере, он или она искренни) в отношении обыденного познания, нужно спросить себя, почему скептицизм отвергается в этой области и почему он, тем не менее, оказывается значимым по отношению к чему-то другому, например, научному познанию. Мотив, по которому мы отвергаем систематический скептицизм в обыденной жизни более или менее очевиден и покоится он примерно на тех же рассуждениях, которые приводят нас к отвержению солипсизма. Лучший способ объяснить связность нашего опыта состоит в том, чтобы предположить, что внешний мир по крайней мере приблизительно соответствует его образу, который предоставляется нам чувствами

Теперь, после того, как общие проблемы солипсизма и радикального скептицизма отложены в сторону, можно начать думать. Допустим, что мы можем добиться более или менее достоверного познания мира, по крайней мере, в обыденной жизни. Тогда можно задать себе такой вопрос: в какой мере наши чувства обманывают нас и можно ли на них полагаться? Чтобы ответить на этот вопрос, можно попытаться сравнить разные впечатления между собой и изменить некоторые параметры нашего повседневного опыта. Таким образом будет постепенно выработана определенная рациональность практической жизни.

Для нас научный подход в своей основе не отличается от рациональной позиции в текущей жизни или же в других областях человеческого познания. Историки, детективы и сантехники - то есть все человеческие существа - используют те же самые методы индукции, дедукции и оценки данных, что и физики или биохимики. Современная наука пытается использовать их гораздо более систематичным образом, применяя статистические тесты, повторяя эксперименты и т. д. Впрочем, научные результаты гораздо более точны, нежели повседневные наблюдения, они позволяют открыть ранее неизвестные феномены и часто входят в конфликт со здравым смыслом. Но конфликт этот существует на уровне заключений, а не на уровне самого подхода.

В конечном счете, главная причина того, что мы верим в правдивость научных результатов (по крайней мере, наиболее подтвержденных), относится к тому факту, что они объясняют связность нашего опыта. Необходимо уточнить: «опыт» здесь означает все наблюдения, которыми мы располагаем, включая результаты проведенных в лабораториях экспериментов, цель которых в том, чтобы количественно (иногда с невероятной точностью) проверить предсказания научных теорий. Приведем лишь один пример: квантовая электродинамика предсказывает, что магнитный момент электрона имеет значение, равное

  • 1,001159652201±0,000000000030
  • ,

    где «±» означает погрешности в теоретическом подсчете (использующем большое число приближений). Недавний эксперимент дает результат

  • 1,001159652188±0,000000000004
  • ,

    где «±» означает экспериментальные погрешности. Это совпадение, так же, как и множество подобных ему, хотя и менее удивительных, было бы чудом, если бы наука не говорила о мире ничего истинного - или, по меньшей мере, ничего приблизительно истинного. Совокупность экспериментальных подтверждений наиболее твердо установленных научных теорий свидетельствует о том, что мы в самом деле достигли объективного познания природы, хотя оно и остается приблизительным и частичным.

    Дойдя до этого пункта обсуждения, скептик или релятивист спросит, что отличает науку от других типов дискурсов о реальности - религии или мифа, например, или же псевдонаук вроде астрологии - и, в особенности, какие используются критерии для проведения этого различия. Наш ответ достаточно утончен. Прежде всего, существуют общие эпистемологические, но по своему существу лишь негативные, принципы, восходящие по крайней мере к восемнадцатому веку: мы не доверяем аргументам a priori, аргументам откровения, священных текстов и авторитета. Кроме того, опыт, накопленный за три века научной практики, дал нам целую серию более или менее общих методологических принципов - к примеру, повторение экспериментов, использование «свидетелей», тестирование медикаментов «дважды вслепую» и т.д. - которые можно оправдать рациональными аргументами. Тем не менее, мы не

    утверждаем ни того, что эти принципы подвергаются определимой кодификации, ни что они исчерпывающи. Иначе говоря, не существует (по меньшей мере, в настоящее время) полной кодификации научной рациональности, и мы сомневаемся, что она вообще может быть. А в противном случае жизнь была бы в самом деле слишком проста, и существовал бы царский путь к знанию: при столкновении с каждой новой идеей можно было бы использовать наши критерии, чтобы узнать, хороша она или нет. Но будущее нельзя предвидеть; рациональность всегда является приспособлением к новой ситуации. Тем не менее, - и в этом-то и кроется все наше отличие от скептиков - мы думаем, что развитые научные теории обоснованы определенной серией достоверных рассуждений, рациональность которых трудно оценить, не вдаваясь в каждый конкретный случай.

    Чтобы проиллюстрировать эти идеи, рассмотрим пример, промежуточный по отношению к научному и обыденному познанию, а именно, полицейское расследование. По крайней мере в некоторых случаях почти никто на практике не будет сомневаться в том, что действительно был найден виновный. Иногда в наличии имеются так называемые «доказательства»: орудие преступления, отпечатки пальцев, признания, средство передвижения и т.д. Однако, в общем путь расследования может оказаться достаточно сложным: в условиях неполной информации следователь должен принимать решения (касательно следа, который нужно прорабатывать, доказательств, которые нужно искать) и извлекать временные заключения. Подчеркнем, что почти всякое расследование сводится к тому, чтобы вывести ненаблюдаемое (преступление) из наблюдаемого. Существуют при этом рациональные выводы и менее рациональные. Расследование может оказаться плохо проведенным, или же так называемые «доказательства» могут просто-напросто оказаться сфабрикованными полицией. Никто не может дать абсолютную гарантию, что полицейское расследование принесло хороший результат. Кроме того, никто не может написать окончательного трактата о «Логике полицейского расследования». Тем не менее, важно, что никто не сомневается в том, что по крайней мере некоторые (самые лучшие) расследования добиваются результата, которые в самом деле соответствуют реальности. С другой стороны, история позволила нам выработать некоторые правила ведения расследования: никто больше не верит в испытание огнем и никто не доверяет признаниям, полученным под пытками. Необходимо сравнивать свидетельства, проводить очные ставки, искать физические доказательства и т.д. Даже если не существует методологии, основанной на несомненных априорных рассуждениях, вышеупомянутые правила (и многие другие) не являются произвольными. Они рациональны и основаны на детальном анализе прошлого опыта. По нашему мнению, то, что называют «научным методом», радикально не отличается от такого рода подхода.

    Немало представителей современного скептицизма утверждают, что они находят аргументы у таких авторов, как Куайн, Кун или Фейерабенд, которые поставили под вопрос эпистемологию первой половины двадцатого века. Последняя и в самом деле находится в кризисном положении. Чтобы понять природу и происхождение этого

    кризиса, так же, как и то влияние, которое он может оказывать на научную позицию, возвратимся к Попперу. Конечно, Поппер - не релятивист, совсем наоборот. Однако, он задает особую отправную точку - во-первых, потому, что современное развитие эпистемологии (Кун, Фейерабенд) по большей части шло как реакция на Поппера; во-вторых, потому, что, хотя мы ни в коей мере не согласны с некоторыми выводами, к которым приходят такие критики Поппера, как Фейерабенд, несомненно, что немалое число наших проблем восходит к некоторым заблуждениям или преувеличениям, содержащимся в «Логике научного открытия» Поппера.

    Основные идеи Поппера хорошо известны. Он ищет критерий демаркации научных и ненаучных теорий. Он полагает, что этот критерий можно обнаружить в фальсифицируемости: чтобы быть научной, теория должна давать предсказания, которые в принципе могут оказаться ложными при соотнесении с реальным миром. По Попперу, такие теории, как астрология или психоанализ уклоняются от такого испытания - либо не делая никаких точных предсказаний, либо же изменяя свои положения ad hoc, чтобы подогнать эмпирические результаты, когда они противоречат этим положениям.

    Если теория фальсифицируема и, следовательно, научна, она может быть подвергнута проверке посредством фальсификации. Это значит, что можно сравнить эмпирические предсказания теории с наблюдениями; если же наблюдения противоречат предсказаниям, отсюда следует, что теория ложна и ее надо отбросить. Акцент на фальсификации (а не верификации) подчеркивает, по Попперу, радикальную асимметрию: никогда нельзя доказать, что теория истинна, потому что в целом она дает бесконечное число эмпирических предсказаний, из которых можно проверить только ограниченное подмножество; но, тем не менее, можно доказать, что теория является ложной, поскольку для этого достаточно одного единственного наблюдения, которое ей противоречит.

    Попперианская схема - фальсифицируемость и фальсификация - неплоха, если ее принимать с достаточно большой щепоткой соли. Но когда принимаешь ее буквально, обнаруживается множество затруднений. Если говорить вкратце, Поппер предлагает оставить недостоверность верификации в пользу достоверности фальсификации.

    Его решение, если принять его буквально, абсолютно негативно: мы можем быть уверены в том, что некоторые теории являются ложными, - и никогда в том, что они истинны или даже вероятны.

    Очевидно, что это «решение» с научной точки зрения совершенно неудовлетворительно. Хуже того, оно подрывает надежность самых банальных познаний повседневной жизни: ведь моя вера в то, что передо мной стоит стакан, покоится, если попытаться ее оправдать, на оптической теории (распространения света в воздухе), которая, по Попперу, не может считаться истинной или даже вероятной, несмотря на миллионы экспериментов, которые подтвердили ее с невероятной точностью.

    История показывает, что теория принимается главным образом из-за ее успеха. К примеру, основываясь на механике Ньютона, удалось вывести большое число астрономических феноменов и земных движений, находящихся в полном согласии с наблюдением. Кроме того, доверие к этой теории было усилено такими предсказаниями, как возвращение кометы Галлея в 1759 году, и такими необычайными открытиями, как открытие Нептуна в 1846 году, найденного именно там, где он должен был находится по предсказаниям Леверье и Адамса. Невероятно, чтобы столь простая теория могла столь точно предсказывать неизвестные феномены, если бы она не была хотя бы приблизительно истинной.

    Вторая трудность эпистемологии Поппера заключается в том, что фальсификация теории намного сложнее, чем это кажется. Чтобы понять это, рассмотрим все ту же ньютоновскую механику. Будем понимать под ней комбинацию двух законов, закона движения, согласно которому сила равна массе, умноженной на ускорение, и закона всемирного тяготения, по которому сила притяжения двух тел прямо пропорциональна произведению их масс и обратно пропорциональна квадрату расстояния между ними. В каком смысле эта теория фальсифицируема? Как таковая, они ничего особенного не предсказывает; в самом деле, немалое число движений совместимо с этими законами и может быть даже выведено из них, если ввести подходящие гипотезы, относящиеся к массам различных небесных тел.

    Действительно, знаменитое выведение Ньютоном законов Кеплера предполагает некоторые добавочные гипотезы, логически независимые от вышеупомянутых законов, - а именно то, что массы планет малы по отношению к массе Солнца, так что взаимодействием планет между собой можно (в первом приближении) пренебречь. Но эта, пусть и вполне разумная, гипотеза никоим образом не является очевидной: планеты могли бы состоять из очень тяжелой материи, и добавочная гипотеза рухнула бы. Могла бы также существовать большая масса невидимой материи, которая влияла бы на движение планет. Кроме того, все наши астрономические наблюдения при своей интерпретации зависят от некоторых теоретических положений, в частности, оптических гипотез, относящихся к функционированию телескопов и распространению света в пространстве. Точно так же обстоит дело с любым другим наблюдением: когда, к примеру, измеряется электрический ток, в действительности мы видим положение стрелки на циферблате, которое, в соответствии с нашими теориями, интерпретируется как присутствие тока.

    Отсюда следует, что научные предложения не фальсифицируются одно за другим, поскольку для того, чтобы вывести из них какое-то эмпирическое предсказание, необходимо ввести большое

    число добавочных гипотез, пусть они всего-навсего относятся к способу работы измерительных аппаратов, причем гипотезы эти часто носят скрытый характер. Американский философ Куайн выразил эту мысль достаточно радикальным образом: «Наши высказывания относительно внешнего мира подвергаются суду чувственного опыта не индивидуально, а в их совокупности. {...}. Единицей эмпирического значения является вся наука целиком».

    Как ответить на подобные возражения? Прежде всего, необходимо подчеркнуть, что в своей работе ученые прекрасно осознают эту проблему. Каждый раз, когда опыт противоречит некоей теории, они ставят себе всевозможные вопросы: может быть, дело в том, как был проведен или проанализирован опыт? Или же оно в самой теории или в одной из добавочных гипотез? Не было ли какого-нибудь неявно введенного ложного предположения, которое могло бы оказаться источником проблемы? Сам по себе рассматриваемый опыт никогда не диктует, что же нужно делать. На практике опыт - это не что-то данное; мы не просто наблюдаем мир для того, чтобы потом его истолковывать. Мы ставим специальные опыты в зависимости от наших теорий именно для того, чтобы при возможности поочередно или хотя бы в различных комбинациях проверить различные части теорий и гипотез. Мы используем некоторую совокупность испытаний, из которых некоторые служат просто для того, чтобы увериться в том, что измерительные аппараты работают именно так, как предполагалось (это достигается их применением в хорошо известных ситуациях).

    Но мы еще не достигли конца всех трудностей попперианства. Следуя его букве, мы должны были бы сказать, что теория Ньютона была давным-давно фальсифицирована аномальным поведением орбиты Меркурия. Для строгого попперианца идея отложить в сторону некоторые затруднения (такие, как орбита Меркурия) в надежде, что они лишь временны, была бы незаконной стратегией, стремящейся к исключению фальсификации. Однако же, если учитывать контекст, то можно согласиться с тем, что это вполне рациональный способ действия, по крайней мере, в течение некоторого времени, иначе бы любая наука оказалась невозможной. Всегда есть опыты или наблюдения, которые не поддаются удовлетворительному объяснению или даже входят в противоречие с теорией, и которые откладываются в сторону в ожидании лучших времен. После огромного успеха теории Ньютона было бы неразумно отбрасывать ее из-за одного единственного предсказания, которому (по-видимому) противоречило наблюдение, поскольку это рассогласование могло иметь множество иных объяснений. Наука - это рациональное предприятие, но ее трудно кодифицировать. И в этом-то и скрывается главный недостаток Поппера: в попытке свести неизмеримую сложность научного предприятия к полностью определенной «универсальной» логике.

    Конечно, не все у Поппера нужно отбрасывать. В частности, когда сравниваются радикально отличные подходы вроде астрологии и астрономии, можно определенным образом использовать критерии Поппера. Очевидно, что для того, чтобы быть научной, теория должна так или иначе эмпирически проверяться. Верно, что предсказания неизвестных феноменов часто оказываются наиболее впечатляющими формами проверки. В конечном счете, проще сказать, что некоторое положение абсолютно ложно (Земля плоская), чем сказать, что оно абсолютно истинно (ведь Земля в реальности имеет не совсем круглую форму).

    Все эти проблемы не были бы столь серьезными, если бы они не вызвали сильной иррационалистической реакции: некоторые мыслители, главным образом Фейерабенд, отвергают эпистемологию Поппера, противопоставляя ему некоторые из тех аргументов, которые мы будем обсуждать ниже, впадают подчас в крайний антисциентизм. Это значит, что они забывают о том, что аргументы в пользу теории относительности или теории эволюции находятся у Эйнштейна, Дарвина и их последователей, а не у Поппера. Следовательно, даже если бы эпистемология Поппера была совершенно ложной (что не так), это, строго говоря, еще ничего не доказывало бы относительно достоверности научных теорий.

    Другая идея, часто называемая «тезисом Дюэма-Куайна», заключается в том, что теории не полностью определены фактами. Множество всех наших экспериментальных данных конечно. А наши теории содержат, по крайней мере, виртуально, бесконечное число эмпирических предсказаний. Например, теория Ньютона описывает не только то, как двигаются известные в настоящее время небесные тела, но и то, как они двигались бы, если бы их исходные условия были иными. Как перейти от конечного множества данных к потенциально бесконечному множеству теоретических утверждений? Или, если ставить вопрос более точно, существует ли только один способ совершения подобного перехода? Этот вопрос немного напоминает следующий: если дано конечное множество точек, существует ли только одна единственная кривая, которая проходит через эти точки? Очевидно, что ответ будет отрицательным: существует бесконечное множество кривых, проходящих через конечное множество точек. Точно так же, всегда есть большое число и даже бесконечность теорий, совместимых с фактами, причем независимо от того, какие это факты и каково их число.

    И снова у нас есть два способа отнестись к этому достаточно общему положению. Первый состоит в его приложении ко всем нашим знаниям (ведь логически у нас есть на то право); тогда можно будет сделать заключение, например, что, каковы бы ни были факты, в конце какого угодно полицейского расследования существует столь же большое число подозреваемых, как и в его начале. Ясно, что это абсурд. Однако же, именно это и можно доказать при помощи данного тезиса: в самом деле, всегда есть способ выдумать некоторую историю, быть может, весьма странную, по которой X окажется виновным, a Y - нет, и объяснить факты путем ad hoc. И тогда мы оказываемся просто перед новой версией радикального скептицизма. Слабость рассматриваемого тезиса вновь скрывается в его всеобщности.

    Вернемся на мгновение к проблеме кривой, проведенной через конечное число точек: в том, что мы нашли правильную кривую, нас, очевидно, убеждает то, что, если новые найденные опытным путем точки добавятся к прежним, они окажутся на уже проведенной кривой. Неявно мы предполагаем, что нет никакого космического заговора, из-за которого реальная кривая весьма сильно отличалась бы от нарисованной нами.

    Другим известным философом, который часто цитируется в дискуссиях о релятивизме, является Пол Фейерабенд. Он предается неустанной критике «твердо установленных универсальных правил», при помощи которых такие философы, как Поппер, Лакатос или члены венского кружка пытались выразить сущность научного подхода. Как мы уже подчеркивали, в высшей степени сложно, если не невозможно, кодифицировать научный метод, что не препятствует возможности развития некоторых правил более или менее общей значимости на основе прошлого опыта. Если бы Фейерабенд при помощи исторических примеров ограничился демонстрацией пределов любой общей и универсальной кодификации научного метода, мы могли бы лишь последовать за ним. К несчастью, он заходит гораздо дальше: «Все методологии имеют свои ограничения, и единственное «правило», которое сохраняет значение, таково: «Все сойдет».

    Перед нами ложное заключение, типичное для релятивистской позиции: взяв за отправной пункт корректную констатацию – «все методологии имеют свои ограничения» - Фейерабенд совершает прыжок к абсолютно ложному заключению: «Все сойдет». Существует много способов плавания, все они имеют свои ограничения, но не все движения тела одинаково хороши (если не хочешь утонуть). Не существует одного единственного способа полицейского расследования, но не все способы одинаково надежны (подумаем об испытании огнем). Точно так же обстоят дела и с научными методами.

    В семидесятые годы можно было наблюдать развитие нового течения в социологии науки. Тогда как ранее она в целом ограничивалась определением социального контекста, в котором развертывается научная деятельность, исследователи, объединившиеся под маркой «сильной программы», оказались, как на то указывает само их наименование, гораздо более честолюбивыми. Они пытаются в социологических терминах объяснить содержание научной теории.

    Очевидно, ученые, когда они узнают об этих идеях, выражают протест и подчеркивают, что в этом виде объяснений наличествует крупный недостаток, а именно, в них нет самой природы.

    Чтобы понять роль природы, возьмем конкретный пример: почему европейское научное сообщество убедилось в истинности ньютновской механики за период между 1700 и 1750 годами? Нет никакого сомнения, что в объяснение этого входит большое число исторических, социологических, идеологических и политических факторов - например, нужно объяснить, почему ньютоновская механика была как будто бы быстрее принята в Англии, нежели чем во Франции - но часть объяснения определенно должна отсылать к тому факту, что планеты и кометы перемещаются (при достаточно приемлемом приближении) так, как предсказывает теория Ньютона.

    Возьмем еще более очевидный пример. Предположим, что мы встретили кого-то, кто убегает из аудитории, крича, что его преследует стадо слонов. Как мы будем оценивать «причины» этого «верования»? Очевидно, что это главным образом зависит от присутствия или отсутствия стада слонов. Или, если быть более точным, если мы допускаем, что у нас нет «прямого» доступа к реальности, это зависит от того факта, увидим ли мы стадо слонов (или следы разрушения, которые указывают на их присутствие), когда заглянем (осторожно!) в аудиторию. В таком случае, наиболее правдоподобное объяснение совокупности наших наблюдений состоит в том, что в самом деле тут было стадо слонов, что человек, о котором шла речь, увидел его или услышал и с

    криком убежал; мы предупредим полицию и сотрудников зоопарка. Если же, наоборот, мы не заметим никакого признака присутствия слонов в аудитории, мы выдвинем гипотезу, что слонов не было, что у человека была какая-то галлюцинация, и что именно в этом кроется объяснение его поведения; в этом случае мы обратимся к психиатрам.

    Как мы уже раньше объясняли, мы не видим фундаментального различия между научной эпистемологией и рациональной позицией в повседневной жизни; первая является лишь продолжением и уточнением второй. Следовательно, имеются серьезные сомнения касательно любой философии науки или любой методологии для социологов, которая, как мы замечаем, становится явно ложной при ее приложении к эпистемологии обыденной жизни.

    -//-//-//-

    В дополнение к вышеизложенному, считаю целесообразным, привести так же в качестве заключения, небольшую цитату из эпилога книги «Интеллектуальные уловки. Критика современной философии постмодерна»:

    В конце концов, мы верим, что научная установка, понятая широко - как признание ясности и логической последовательности теории, а также их противостояния фактам - так же существенна для гуманитарных наук, как и для точных.

    Зачем нам тратить время на разоблачение посмодернистских уловок? Представляют ли собой постмодернисты настоящую опасность? Для точных наук - определенно нет, во всяком случае, в данный момент.

    Тройное негативное влияние постмодернизма: потеря времени в гуманитарных науках, культурологическая путаница, ведущая к мракобесию, и ослабление политики левых сил.

    Во-первых, дискурс постмодерна в виде текстов, которые мы цитируем, функционирует среди других в качестве ловушки, в которую попадают многие гуманитарные науки. Никакое исследование, касается ли оно мира природы или человека, не может развиваться на концептуально запутанном и коренным образом отстраненным от эмпирических данных основании.

    Самые серьезные культурологические последствия релятивизма связаны с его применением в гуманитарных науках. Английский историк Эрик Хобсбаум красноречиво разоблачает «рост интеллектуальной моды на «постмодерн» в западных универитетах, особенно на факультетах литературы и антропологии, которая предписывает считать интеллектуальными конструкциями все «факты», претендующие на объективность. Итак, нет ясного различия между фактами и фикцией. Но на самом деле оно есть, и для историков, точно так же как и для самых воинствующих антипозитивистов, абсолютно необходимо иметь возможность различать одно и другое» (Хобсбаум 1993, с.63).

    Хобсбаум продолжает, показывая, как точная работа историка позволяет отбросить мифы, использованные реакционными националистами в Индии, Израиле, на Балканах и других местах, и как постмодернистская установка разоружает нас пред лицом этих угроз.

    В тот час, когда суеверие, мракобесие и националистический и религиозный фанатизм чувствуют себя замечательно, по крайней мере безответственно обращаться с легкостью с тем, что исторически было единственным заслоном перед этим безумием, а именно рациональное мировоззрение.

    Содействие мракобесию наверняка не является задачей постмодернистских авторов, но оно является неизбежным следствием их деятельности.

    Но самая важная проблема - это то, что уже всякая возможность социальной критики, которая могла бы задеть тех, кто не согласен, логически невозможна из-за принятой позиции субъективизма. Если любой дискурс - рассказ или наррация и если никакой дискурс не является объективным или более достоверным, чем другой, тогда следует признать худшие расистские и сексистские предубеждения и самые реакционные социально-экономические теории «одинаково правомерными», по крайней мере как описание или как анализ реального мира (если предположить, что признается существование последнего). Очевидно, релятивизм является исключительно слабым основанием для развертывания критики установленного общественного строя.